2009 год - 210-летие со дня рождения Александра
Сергеевича Пушкина!
«...И я бежать пустился в тот же
миг.
Побег мой произвёл в семье моей
тревогу;
И дети и жена кричали мне с
порогу,
Чтоб воротился я скорее. Крики их
На площадь привлекли приятелей
моих;
Один бранил меня, другой моей
супруге
Советы подавал, иной жалел о
друге,
Кто поносил меня, кто на смех
подымал,
Кто силой воротить соседям
предлагал;
Иные уж за мной гнались; но я тем
боле
Спешил перебежать городовое поле,
Дабы скорей узреть - оставя те места,
Спасенья верный путь и тесные
врата».
(26 июня, 1834 г.)
С наступлением поры полного расцвета сил в нём пробудилось и
определилось религиозное сознание. Так называемое полуневерие ранних лет прошло
вместе с другими легкомысленными увлечениями. То, что поэт сказал о Байроне,
приложимо и к нему самому: «Вера внутренняя перевешивала в душе его скептицизм,
высказанный им местами в своих творениях. Скептицизм сей был временным
своенравием ума, идущего вопреки убеждению внутреннему, вере душевной». «Ни в одном
из моих сочинений, – пишет о себе А. С. Пушкин, – не видно ни направления к
безверию, ни кощунства над религией» (Письмо к графу Бенкендорфу).
При чтении других сочинений Пушкина видим, что он бесповоротно
отказывается от сочувствия всякому виду вольнодумства. Библия вдохновляет его;
Евангелие становится его любимой книгой; он призывает Бога, верит в Его
Промысл, восхищается псалмами, приводит слова Екклезиаста; в стихи перелагает
молитвы, слова Священного Писания; молится Богу, ходит в Церковь, посещает
монастыри, приступает к Таинствам; высказывает желание выстроить в своём селе
церковь во имя Вознесения.
Оживают в его стихах «отцы-пустынники и жены непорочны» со своею
умилительной молитвою. «У всякого своя есть совесть, она проснётся в чёрный
день», – говорит поэт даже о разбойниках. О совести вспоминают у него и скупой
рыцарь и Борис Годунов: «Совесть – когтистый зверь, скребущий сердце, незваный
гость, докучный собеседник, от коей меркнет месяц, и могилы смущаются и мёртвых
высылают; она одна среди мирских печалей успокоит, и, здравая, она
восторжествует над злобою, над тёмной клеветою. Но если в ней единое пятно,
единое случайно завелося, тогда беда! Как язвой моровою, душа сгорит, нальётся сердце
ядом. Ужасно!.. Да, жалок тот, в ком совесть нечиста!» В наставлениях детям, в
словах Бориса Годунова и Гринёва-отца, поэт обнаруживает глубокое, согретое
тёплым сочувствием и убеждённое понимание основ религиозно-нравственной жизни.
В его произведениях герои – чести и долга («Капитанская дочка»), женские образы
непорочной чистоты – Татьяна, что «молитвой услаждала тоску волнуемой души», и
эта набожная дочь безстрашного и скромного в подвиге капитана крепости. В своих
произведениях, проникая в глубь истории, поэт входит в духовное общение с
жизнью народов и всего человечества. Прошлое не представляется ему «мёртвою
скрижалью»: он ищет в нём смысл, внутреннюю связь, где прошедшее является
основою для будущего.
Пишет и о религии: «Религия – создала искусство и литературу;
всё, что было великого в самой глубокой древности, всё находится в зависимости
от религиозного чувства; без него не было бы ни философии, ни поэзии, ни
нравственности». Значению духовенства и духовному образованию приписывает он
высшую государственную важность, признаёт благодетельное значение для России
Православия. Изучив глубже историю России, он уразумел великий подвиг царской
власти в деле строения Русской земли, понял глубокий политический и философский
смысл нашего единодержавия и осудил бунты и измены: «Лучшие и прочнейшие
изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких
насильственных потрясений». Самое рабство народа, крепостничество, которое поэт
ненавидел всею душою, в его воображении рисовалось «падшим по манию Царя», а не
путём насильственного переворота. По его словам, «те, которые замышляют у нас
невозможные перевороты или молоды, или не знают нашего народа, или уж люди
жестокосердые, коим и своя шейка-копейка, и чужая головушка-полушка»
(«Капитанская дочка»).
Теперь и жизнь не кажется ему, как прежде, «даром напрасным и
случайным».
Пушкин всегда производил на всех его знавших впечатление огромной
умственной силы. Это был «ум здравый, живой, трезвый, уравновешенный, чуждый
всяких болезненных уклонений» (Вл. Соловьёв).
Таким в, годы молодости показался он Императору Николаю I,
который после первого свидания с поэтом сказал: «Сегодня я беседовал с самым
замечательным человеком в России». Таким он казался лучшим русским людям,
современникам его: Гоголь, Вяземский, Плетнёв, Жуковский – это все его друзья и
почитатели. Иностранцы утверждают то же. Французский посол Барант называет его
«великим мыслителем»; Мицкевич говорит о нём: «Пушкин удивлял слушателей
живостью, тонкостью и ясностью ума... Речь его, в которой можно было заметить
зародыши будущих его произведений, становилась более серьёзною. Он любит
разбирать великие религиозные и общественные вопросы». Всем бросалось в глаза,
что Пушкин в последние годы как-то особенно духовно вырос. «В последнее время,
– говорит о нём Гоголь, – набрался он так много русской жизни и говорил обо
всём так метко и умно, что хоть записывай каждое слово: оно стоило лучших его
стихов; но ещё замечательнее было то, что строилось внутри самой души его и
готовилось осветить пред ним ещё больше жизнь». Другой великий писатель, В. А.
Жуковский, после беседы с Пушкиным, оставшись в кругу друзей, заметил: «Как
Пушкин созрел, и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более
верующий, чем я». «Я думаю, – говорит О. А. Смирнова, в записках которой мы
находим приведённые отзывы, – что Пушкин серьёзно верующий, но он про это мало
говорит. Глинка рассказал мне, что он застал его однажды с Евангелием в руках,
причём Пушкин сказал ему: "Вот единственная книга в мире: в ней всё
есть"».
Француз Барант сообщает Смирновой после одного философского
разговора с Пушкиным: «Я и не подозревал, что у него такой религиозный ум, что
он так много размышляет над Евангелием». По словам князя Вяземского, поэт наш
находил неистощимое наслаждение в Евангелии и многие священные тексты заучивал
наизусть; «имел сильное религиозное чувство, был проникнут красотою многих
молитв (особенно любил покаянную великопостную, которую переложил стихами),
знал их наизусть и часто твердил их». А вот благоговейный отзыв Пушкина о
святых: «Воля создавала, разрушала, преобразовывала... Ничто не может быть
интереснее истории святых, этих людей с чрезвычайно сильною волею... За этими
людьми шли, их поддерживали, но первое слово всегда было сказано ими». В
черновых рукописях поэта мы видим, что он в конце жизни тщательно изучал жития
святых, Пролог, откуда делал выписки.
В 1835 году он принимает участие и советом и самым делом в
составлении «Словаря исторического о святых, прославленных в Российской
Церкви», а в следующем году даёт об этом словаре отчёт в своем журнале
(«Современник»); здесь он делает краткий обзор нашей литературы этого рода и
высказывает «удивление по тому поводу, что есть люди, не имеющие никакого
понятия о жизни святого, имя которого носят от купели до могилы».
Замечателен по глубине и разумению духа библейской религиозной
морали отзыв Пушкина о пророке Моисее: «Это пророк, царящий над всей историей
народа Израильского и возвышающийся над всеми людьми. Моисей велик в совершенно
другом роде, чем греческий Прометей. Он не восстаёт против Вечного, он творит
Его волю, он участвует в делах Божественного Промысла... Он видит Бога лицом к
лицу. И умирает он один пред лицом Всевышнего».
Поэт уразумел и другую истину христианства – учение о глубокой
повреждённости человеческой воли, о первородном грехе и о силе зла. Беседуя
однажды о философском значении библейского образа духа тьмы, искусителя, Пушкин
заметил: «Суть в нашей душе, в нашей совести и в обаянии зла. Это обаяние было
бы необъяснимо, если бы зло не было одарено иногда прекрасной и приятной
внешностью». Об этой стороне зла поэт в одном из своих стихотворений говорит:
«Сомнительный и лживый идеал – волшебный демон – лживый, но прекрасный».
Смерть поэта завершила его нравственное перерождение. Кто хочет
знать об этом подробности, того отсылаем к бесподобному по глубине мысли и
чувства рассказу Жуковского, друга Пушкина и свидетеля его трёхдневной
предсмертной агонии. Нельзя читать без умиления, как терпеливо переносил поэт
свои ужасные страдания, о чём говорил, как щадил покой домашних, благословлял
детей, готовился к смертному исходу. Умирая, он выразил желание получить
последнее христианское напутствие в исповеди и Причащении, от чего, мы знаем,
не отказывался он и раньше. «За кем прикажете послать?» – спросили его. Он
отвечал: «Возьмите первого ближайшего священника». Между тем начались его
ужасные страдания. Больной испытывал ужасную муку, и здесь-то необыкновенная
твёрдость его души раскрылась в полной мере. Он удерживался от крика, боясь обеспокоить
близких... Когда боли утихли, началась последняя исповедь и предсмертное
Причащение. По словам князя Вяземского, священник – совершитель Таинства – «со
слезами говорил ему о благочестии, с коим умирающий исполнил долг
христианский». Трёхдневный смертельный недуг разрывал связь его с житейской
злобою и суетою, но не лишал ясности и живости сознания. «Особенно замечательно
то, – пишет Жуковский, – что в эти последние часы жизни он как будто сделался
иной: буря, которая за несколько часов волновала его душу, исчезла, не оставив
на ней и следа; ни слова, ни воспоминания о случившемся». Но это не было
потерею памяти, а внутренним повышением и очищением нравственного сознания.
«Когда его товарищ и секундант (на дуэли), – рассказывает князь Вяземский, –
пожелал узнать, в каких чувствах к Геккерну он умирает и не поручит ли отмстить
убийце, то Пушкин отвечал: "Требую, чтобы ты не мстил за мою смерть;
прощаю ему и хочу умереть христианином"».
Трёхдневным страданием, трёхдневным этим крестом совершилось до
конца его нравственное созревание и перерождение, как некогда на Голгофе совершилось
перерождение распятого с Иисусом после покаянной молитвы. Мы видим здесь
окончательное торжество духа в нём и его примирение с Богом.
«Я уверяю, – говорит Жуковский, описывая первые минуты после
смерти поэта, – что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой,
величественной, торжественной мысли. Она, конечно, таилась в нём и прежде,
будучи свойственна его высокой природе; но в этой чистоте обнаружилась только
тогда, когда всё земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был
конец нашего Пушкина».
Наш Пушкин умер рано 10 февраля (29 января по старому стилю);
умер не в ослаблении мысли и деятельности, не уставший от жизни, не изживший
своего ума и энергии; умер, ещё будучи в состоянии совершить более того, что он
сделал. «Пушкин выше своих произведений»; «наиболее совершенные его создания не
дают полной меры его сил». Такова точка зрения литературной критики. Но мы,
поминая поэта, поминаем в нём человека-христианина. С этой точки зрения жизнь
человека ценится не количественно, а качественно, и момент смерти есть дело
Божиего Провидения. «Пожив в мале исполнь лета долга... От Господа исправляются
стопы мужу».
